Африканские дневники Виктории Ивлевой

В Центре Вознесенского на Большой Ордынке, новом для меня культурном пространстве, проходит фотовыставка Виктории Ивлевой «Африканские дневники». В трех залах выставляется порядка 150 работ. Страшные и пронзительные кадры: Руанда, Ангола, Судан, Уганда, Кения, Заир. Война, беженцы, страдания, нищета.
Фотографии черно-белые, без обработки и кадрирования. Подписаны только место и год съемки. Продуманное световое оформление залов. Звучит аудиозапись очерков и дневников Виктории, посвященных поездкам в Африку и частично опубликованных в «Новой газете». В свободном доступе брошюра с этими текстами, начинающаяся главой «Сентиментальное путешествие в ад».

Признаюсь, моей целью, помимо самой выставки, была еще и возможность увидеть автора. Виктория не только замечательный фотограф, имеющий награду главного международного конкурса в области фотожурналистики World Press Photo. Она прекрасный журналист и человек с суперактивной жизненной позицией. Мало кто вызывает у меня такое восхищение. Ее репортажи – не просто рефлексия, но и действие. Она не только рассказывает, но и помогает героям своих рассказов. Я читала ее в «Новой газете» (а это, пожалуй, единственное издание, которое со мной столь долгое время, с самого его основания; выписывала бумажный вариант, потом перешла на электронный). Позже стала читать Вику на фейсбуке. И давно хотела увидеть, чтобы сравнить свои впечатления. Известная, но многократно подтвержденная банальность: виртуальный образ не равен реальному, автор – своим текстам. (Спойлер: не в данном случае.)

В один из вечеров проводилась авторская экскурсия. За символические 300 рублей, куда входил и билет на выставку.
Я поступила как никогда мудро – пришла за два часа до начала и, преодолев первый ужас, сделала несколько внимательных кругов по экспозиции, разглядывая детали (а они там важны). Посидела в уголке, послушала голос автора в записи. Потом прочитала буклет. И еще раз прошла залы уже под Викин рассказ.
Collapse )

Музей Бродского "Полторы комнаты"

Сильнейшее впечатление произвел Музей Иосифа Бродского в Санкт-Петербурге. Знаменитые «Полторы комнаты» в знаменитом Доме Мурузи на улице Пестеля, где поэт жил с родителями с 1955 по 1972 год, а родители проживали до самой своей смерти в 1983 и 1984 гг. Совсем недавно музей, наконец, открылся.
И не зря ждали. Именно таким в моем представлении должно быть музейное пространство – необычным, творческим, свободным. В нем как будто жив дух девяностых, ныне практически исчезнувший. Поэтому сразу понятно, что музей частный. Государственные, в плане независимости, сильно полиняли.

Музей состоит из двух частей. Мемориальная часть – коммунальная квартира №28, состоящая из «полутора» комнат Бродских и двух соседских. Другая часть – прилегающая квартира №36 с экспозиционными залами (к ней поэт отношения не имел).
Все пространство вдумчиво кропотливо отреставрировано известным архитектором и художником Александром Бродским (однофамильцем).

«Владения» Бродских – очень необычное помещение, разделенное арками на две неравные площади. Одна – комната родителей, меньшая часть – выгороженное обиталище Иосифа и фотолаборатория отца. При Мурузи там располагалась библиотека. Три высоких сводчатых окна. С балкона видны купола Пантелеимоновской церкви, а справа – Спасо-Пребраженский собор, садик вокруг которого служил площадкой для детских игр поэта.
Collapse )

этой весною

Земля лихо сбросила снег, мы в ответ побросали ненавистные пуховики.
Освободились от сугробов улицы, а казалось, и к лету не исчезнут. Но, поди ж ты, неделя и все чисто.
Утки на пруду еще не почувствовали себя полноценными хозяевами (держится лед), но уже бодро топчутся, что-то выедают, а не валяются несчастными комочками.
Сегодня обнаружила за окном проклюнувшиеся почки. «Мое» дерево предъявило их прямо в стекло. А всего несколько дней назад, пробегая по Ботаническому саду на Аптекарском острове, безуспешно искала признаки пробуждения. Весна же тем временем направлялась в Москву, опережая «Сапсан».
Хочется, подобно природе, встряхнуться, избавиться от зимней тягостной полудремы. Вот и «Волчица» Сурганова подоспела с новой песней, увлекает, сулит, обещает: «Этой весною все может случиться – хрупким становится времени лед».
Легко подсаживаешься на этот крючок ожидания. И тоже готов искать «любви приметы». И устремляться к тому (той), «кто знает все ответы». Хотя, как и автор, подозреваешь, что это всего лишь иллюзорный рассвет очередной обманной весны. Да и надо ли знать все ответы?..

идем в гости

У «подножия» Красной площади перед Иверской часовней стайка детей одиннадцати-двенадцати лет. Среднего возраста учительница с южным говорком пытается их организовать, выстроить по парам. (Время каникул, школьников привезли на экскурсию в столицу.) Подростки возбуждены, а училка еще сильнее. «Дети, внимание! Сейчас мы с вами заходим…» Голос срывается, многозначительная пауза. Быстро прикидываю, каково будет продолжение. Судя по типажу, должно прозвучать: «…на Красную площадь – сердце нашей великой Родины». Не угадала. Оказывается, мыслю я стереотипно и вообще отстала. Дрожащим от экзальтации голосом учительница объявляет: «Сейчас мы с вами заходим в гости к Владимиру Владимировичу Путину!»
«Уууу!» – восторженно воют дети. Девочка с розовой челкой раздраженно говорит в телефон: «Мама, ну, все у меня хорошо. Ты слышала, я из-за тебя в гости к Путину опоздаю!»
Еще немного попинав друг друга, школьники, наконец, прониклись торжественностью момента и, подобно ополченцам Минина и Пожарского в 1612 году, двинулись через арку Воскресенских ворот.
Интересно, где их принимал хозяин. В мавзолее? Там вроде занято. На Лобном месте?
Боюсь, экскурсантам пришлось довольствоваться благоговейным взглядом на Сенатский дворец, где без сна и отдыха работает с документами владетель земли русской.

моя йога

Всегда немного отстаю. Но об этой любви не поздно в любое время.
Что есть йога для русского человека? Да все, что угодно. Собственно, как само понятие любви или дружбы.
Поскольку я простой человек, йога у меня тоже простая. Как уютный боженька русского крестьянина, как домашний образ с теплящейся лампадкой. По какой-то причине мои душа и тело приткнулись к набору вполне определенных вещей.

Итак, для меня йога это – старинная улица Мясницкая. Изысканное каменное пятиэтажное здание начала 20 века в стиле модерн, построенное Федором Шехтелем. Майоликовые панно на фасаде. Большие окна и высокие потолки – первый и второй этажи предназначались для контор и магазинов. Аура-не аура, но плотный временной настой – густой чифирь лет и судеб, там точно присутствует. Взять хотя бы знаменитый литературный салон поэтессы Любови Столицы, заседания «Золотой грозди» в квартире номер 6, где кто только не бывал: Брюсов, Есенин, Клюев, Парнок, Ходасевич!..

Люблю этот зал в снегопад, когда за огромными окнами мягко скатывается снег. Или (как вчера) завывает злобная поземка, пробиваясь холодной полоской по полу. Нравится его нутряной холод, на который любят жаловаться те, кто не понимает его чувственную силу. Нравится и в жару – когда можно распахнуть окна на стрекочущий город.

Обожаю, стоя в асане, смотреть на еще более старинный дом напротив, построенный австрийским архитектором Августом Вебером в «русском стиле», как будто подмигивающий полихромными керамическими вставками. Их создавали тут же в гончарной мастерской.
Или на дом чуть левее, представляя работающего там в технической конторе Александра Куприна. А может, князя Льва Сергеевича Голицына, торгующего вином со своих крымских виноградников.

Collapse )

не буду знать

– Может быть, мне наголо обриться? – спрашивает бабушка, присоединяясь к вечернему чаю. Мы недоуменно на нее воззрились:
– В каком смысле?
– Ну чтоб не стричься каждый раз. Возьмите у Вовки машинку, пройдитесь и готово.
Громко хохочем, представляя бабушку с бритым черепом. Возможно, ей бы пошло. С каждым днем она все больше приближается к образу Кейт Мосс. Свой пожизненный 54 размер поменяла на 44. «Но видела бы ты, как она ногу перекидывает через бортик ванны. Тебе так высоко в жизни не задрать», – говорит мне мама.
Решаем обойтись без радикальных мер. Мама укорачивает седые локоны, получается аккуратная пуховая шапочка. Бабушка довольно осматривает себя в маленьком зеркальце. Оглаживает голову ладонью, которая из широкой мозолистой превратилась в тонкую с неожиданно удлинившимися аристократическими пальцами.

Конечно, она устала. И от болячек, про которые нам не рассказывает. И от однообразия дней, которые тянутся, пролетая. И от одиночества, обступившего несмотря на регулярные визиты внуков и правнуков.
– Ты можешь себе представить, что никто на белом свете не помнит меня ребенком? – спрашивает, не особенно ожидая ответа. – Никто не помнит, как выглядели мои родители. Какой я была в 20 лет. Нет в живых никого из тех, кто сидел со мной за партой в школе или училище.
Действительно, кто может подтвердить, что она была той шкодливой девчонкой, о которой рассказывает мне? Только ее память. Ни единого свидетеля не осталось. Да и материальных свидетельств нет. Древнее, с богатой историей, село стало частью города. Дом снесли. Карьер, вокруг которого крутилась детская жизнь – летом купания, зимой санки, – давно осушен.

И тогда она начинает торопить уход. Мол, сколько уже можно. И вдруг неожиданно с отчаянием: «Уйду и не буду знать, как вы тут».
Физически почувствовала, как ей страшно – ничего не знать о нашей жизни.
Мы, непутевые, останемся, а ее с нами не будет.
И пусть давно утрачен командный пыл и не ведется война с вечно падающими кастрюлями, но она рядом.
Вслушивается во что-то только ей слышимое. Присматривает.

В ее комнату часто наведывается кот. Он тоже старый. И тоже последнее время сильно похудел, уменьшился и плавно утекает в свое котеночье детство. К маме-кошке, от которой был отнят слишком рано и вышвырнут в жизнь ударом в стену, сделавшим его калекой.
Мур умащивается в кресле напротив. И они уже вдвоем вслушиваются во что-то только им слышимое. Присматривают.

эстетическая пропасть

По следам предыдущего поста о «Снежном барсе» Дианы Арбениной. Эта книга окончательно меня убедила, что дуэт «Ночные снайперы» (творческий и личный) невозможен уже никогда. Две вышедшие рядом книги (Автобиография Светланы Сургановой и «Снежный барс») очередной раз продемонстрировали, насколько разные их авторы. И не этически, как можно предположить. А прежде всего ЭСТЕТИЧЕСКИ.
Никто не лучше и не хуже, просто между ними – непреодолимая пропасть.
Диана – легкость пера и острота мысли, литературная эрудиция и прекрасное знание современной мировой литературы, вечное бурление и панический страх застоя, размытость понятия «правда», надевание и срывание масок.
Света – четкий ход по прямой, погруженность в прошлое в ущерб будущему, верность всему, во что верит, и нежелание (неспособность) менять свои взгляды, возрастающая с каждый годом ригидность, врожденная природная глубина, театральность без масок.
И если раньше я думала о том безмолвном разговоре, который между ними будет всегда https://proza.ru/2013/08/19/1775  то теперь – нет, разуверилась. Не чувствую связующей  ниточки. Нет подспудного диалога с этим визави в «Снежном барсе». А в книге Светы – просто история, которую ей хотелось рассказать на опережение, лично внести ясность в дела минувших лет (а как выяснилось, даже и не лично, а с чужой неважнецкой помощью). История рассказана и всё – сиквела не будет. Обеих окружили другие люди, совершенно разные книги, музыка, кумиры и устремления. Иное наполнение и вкус жизни.
«Все любовные драмы похожи как близнецы… Страдание было мной придумано» (Диана, «Моя крепость»). И точка.

Снежный барс Дианы Арбениной

«Снежный барс» – вторая книга прозы Дианы Арбениной.
Книга по-хорошему удивила. По сравнению с предыдущей «Тильдой», это новый уровень писательского мастерства, много новых тем и поворотов. (О первой книге писала здесь https://proza.ru/2018/09/30/1786 )
Если «Тильда» – собрание всего написанного прозой к 2018 году, то «Снежный барс» – плод, в основном, последних двух лет, а эссе так и вовсе 2020 года. И поскольку тексты из одного времени, они имеют общий стиль, логику, их легче воспринимать. Возможно потому, что книга создавалась в период карантина, притушив «сизифов бег», как называет автор жизнь, она получилась менее нервной, более раздумчивой. В ней больше света и мудрости, хотя «я ничем не отличаюсь от мира, который сходит с ума» («Карантин»).

Построена книга, как и «Тильда», блоками. Вначале сюжетные рассказы, потом эссе, затем стихи и, наконец, тексты песен.

Сюжетные рассказы стали более драматургичными, их интереснее читать и ожидать развязки. Это уже не просто рефлексия или демонстрация жестокости. Это динамичные тексты с действительно разным настроением и темпоритмом – от апатии и умирания до лихорадочной пульсации. В них стало больше мира, разнообразных тем и персонажей, обширной географии. Главными героями выступают и семья американцев, и пражская девчонка, и московский гопник, и барабанщик, и успешный редактор топового журнала, и зверь-человек, давший название книге. Над некоторыми историями рыдала (но мне это вообще несложно, я читатель сентиментальный).

Collapse )

туда обратно

Недавно пришлось прокатиться на поезде, ночь с хвостиком.
Поезда, по понятным причинам, ходят полупустые. И в попутчики в оба конца мне досталось по одному мужчине.
Туда был обрусевший грузин, за восемьдесят. Высокий, высохший, приволакивающий больную ногу, но холеный и аккуратный. В молодости явно был красавчиком. В Москве его провожал шумный пузатый сын. Не успели мы тронуться, как сосед облачился в белые штиблеты и немедля приступил к политинформации. Основной месседж традиционный – как удивительно здорово, разумно и справедливо все было устроено в Советском Союзе и какие сволочи его развалили. Нынешний правитель тоже неплох, а местами даже прекрасен, но ему приходится за этими сволочами подчищать. С удивлением узнала, что квартиру в СССР бесплатно давали уже через 2-3 года работы на предприятии. (Сколько примеров пожизненно бесквартирных трудяг всплыло в моей памяти!) Жили дружно, друг о друге заботились, работали (сам он строитель), с огоньком. Если бы не Горбачев с Гайдаром и Чубайсом (искаженное ненавистью лицо), так бы в этом Эдеме и проживали. В общем, пересказал мне все, что рассказывает ему телевизор. Видимо, принял меня за юную девицу, которой не посчастливилось «жить в эту пору прекрасную». Хотя скорее всего он из тех, кому главное безаппеляционно выложить свое, были бы уши. Через пару часов его пламенного, не лишенного кавказского самолюбования, монолога я была уже на грани, но возражать в таких запущенных случаях считаю бессмысленным. Фальшивая улыбка намертво приклеилась к моим губам и не хотела сползать, даже когда сосед неожиданно выдохся, умолк и мгновенно уснул. А я еще долго наслаждалась тишиной и читала иной рассказ о привольном существовании в советском государстве – книгу воспоминаний Дмитрия Сергеевича Лихачева (красный террор, Соловки, репрессии, подлинное лицо блокады и т.д.). Поутру, едва продрав глаза, мой попутчик попытался продолжить с того же места, где его сморил сон, и завел очередное «вот по телевизору показывали». Но моя толерантность решительно отказывалась просыпаться, изможденная вчерашней пыткой, поэтому я срочно начала звонить родителям.

На обратном пути ехала с совсем другим типажом. Маленький суетливый мужичок лет шестидесяти, работяга с изувеченными руками, грязными ногтями и несвежим кислым запахом. Ко мне он, слава богу, не обращался, предпочитая разговаривать сам с собой – постоянно что-то бурчал под нос. Налил кофе в гигантскую пластмассовую ярко-голубую кружку (не уверена, что этот сосуд – кружка, во всяком случае так он использовался) и достал пакет, величиной со стол, домашних жареных пирожков с мясом в форме гигантских лаптей. Пил он так: шумно втягивал жидкость, тщательно полоскал рот, как после манипуляций стоматолога, и только тогда глотал. Жадно, порыкивая, как бездомный пес, расправился с шестью пирожками (я считала, потому что старательно купировала приступ тошноты). «Перекусив», увлеченно юзал кнопочный телефон, ведя с молчащим аппаратом бесхитростную беседу. Потом откинулся и переливисто захрапел, не умолкнув до утра.

Теперь, сравнивая эти эпизоды, прихожу к выводу, что второй вариант, несмотря на отталкивающую физиологичность, для меня более сносный. Все-таки моральный дискомфорт хуже физического. А неопрятность жизни менее травматична, чем ее глупость и подлость.

баламут

Однажды Константин Бальмонт, влюбившись в месяц на небе, шагнул в море прямо в пальто и с тростью в руках. Двинулся по лунной дорожке, пока вода не добралась ему до горла, а волна не смыла с головы шляпу.
Он вообще был большим баламутом. В соответствии с настоящей фамилией своего прапрадеда – Баламут.
Но как же это здорово. Внезапно очароваться и пойти, повинуясь детскому восторгу. Презрев условности, не обращая внимания на случайных зрителей. Не для эпатажа или рисовки, а поддавшись порыву, желанию понять и стать ближе. Прикоснуться к тайне. Вместить в себя чудо. Не заботясь о том, что испортишь одежду, а то и вовсе захлебнешься.
Длить эту минуту, проживать ее на полную катушку.
Хорошо бы грядущий год подарил такое внезапное очарование и желание устремиться – неважно куда: вслед за птицей, человеком, идеей…
И пусть тонут все шляпы и трости.